До того, как стать морской страшилкой и укорениться в людском сознании, до того, как люди начали читать книги, и даже до своего рождения Левиафан был скручен и свит. Так скручиваются больные животом, чтобы плакать и не признаваться. Так свивают рога баранов. Таким был Левиафан. Поговаривают, он был страшен и нелюдим, в гневе неуправляем, в других состояниях незаметен. И никто его особо не любил, потому что, согласитесь, то ещё удовольствие общаться с типом, который извивается в виражах собственных конечностей.
И за то, что был он страшным чудаком, поселили его на дно морское, рассудив, мол, туда свет не доходит, никто не увидит уродства. Не услышит всяких противный оскорблений и мерзких издёвок, там же вода. В воде разговаривают только кашалоты, но они не очень умны, не обидятся. А ещё там нет воздуха. Беспричинно и нерационально, но комитету по выселению Левиафана понравилось. И его отправили на дно, благо он особо не сопротивлялся. Как всякий верящий в силу слова, он немного боялся толп народа, алкающих его переселения больше, чем собственного счастья. И он ушёл на дно.
Пока тонул, к нему приплыла смерть. Никто не знал, а он есть, и даже не скелет. Больше похожа на корову. Очень странно тонуть и видеть, как вместе с тобой ко дну плывёт корова. Смерть была немного добрее, чем люди. Коровам вообще свойственна редкостная доброта. Мол, детей моих ешь, молоко моё пей, расположи меня в сарае, только счастлив будь. Разговор в толще воды не дошел до наших дней, известно лишь, что Левиафан остался жить, получил бессмертие, а корову отнесло на остров Крит, где она весело занималась сексом с царицей. Скрученный остался на дне.
Когда привыкаешь, любая дыра становится сносной и уютной. И дно не исключение. Оказалось, что там живёт огромное количество всяческих гадов и подонков со смешными фонариками на лбу. Зубастые, оттого шепелявые, твари оказались очень общительными. Историй у них было немного, но воображение развито хорошо. Когда ты день деньской плаваешь во мраке и видишь только свой светящийся нос, ты даже не представляешь, что это день, и особо не смотришь по сторонам, ибо везде твой нос. Зато в голове твоей проносятся мыслеобразы, ощущаемые гораздо лучше, чем то дно, где ты плывёшь. Люди отдают слишком большую роль зрению, им противно на что-то смотреть, мёртвым глаза всячески закрывают, плетут что-то про зеркало души, в существование которой сами не верят, и даже - слёзы текут у них именно из глаз. Настолько упёрлись в это своё зрение, что весь мир проходит мимо. А на дне - зрение становится фоном, слух уходит за ненадобностью. Осязание и обоняние остаются, вытаскивают тебя из ловушки зрения. Ведь вода она такая приятная на ощупь. А кровь в ней так резко даёт в мозг.
Так и жили мечтами и течениями. Левиафан втянулся, даже кашалотов особо не оскорблял. Чувствовал себя алкозельцером в канистре, абсолютно растворяясь и не имею никакого воздействия на окружающую его действительность. Течения мягко трогали его изгибы и вывихи, в мозгу таяли глаза и даже мысли стали не картинками, а покалываниями в разных точках тела. Большого всеобъемлющего тела размером с океан.
На поверхности люди копошились, усеивая своими телами дорогу человечества или ещё чего-то маловажного. Укоренялись и прорастали своим зрением, гнали мир за пределы своих полей. В своих изысканиях задели нечто большее, чем их понимание, и задели это нечто. Нечто вообще очень обидчивое. И всё бы ничего, но это существо имело доступ к управлению хлябями и устроило всемирный потоп. Левиафан заметил это, ведь грубо говоря, стал живым, скрученным сознанием лечащегося космоса. Хляби умолкли через вечность - то есть, свитый новорожденный мир умер очень быстро, не привыкнув к себе самому. Не все успели приплыть домой, и многие донные воображалы остались на суше, обживать её, распахивать свои глаза навстречу Солнцу, о котором им было и не положено знать. Вывалявшись в пыли и обзаведшись костылями, они с радостью встретили с Ноем и прочими парными и стали строить новые города и храмы. Нечто обиделось и стало ждать, когда хляби снова наполнятся.
Левиафан остался на дне. Утратив большинство друзей, и как своего мысленного содержимого, он заделался лютым мизантропом и затворником, сидел на форумах, оскорбляя всех по матери силой чистой мысли. Проходят тысячелетия и единственное, что у него меняется - количество изгибов и вывихов на его древнем теле. Теле того самого, первого чудака, свободного от людей.